акция "щедрость"

пойнтмен, феттел и что-то происходит!
а эрик снова злодействует◄

шпонкаmorgana pendragon, пипидастрsebastian castellanos, пендельтюрdesmond miles, втулкаmarceline abadeer, балясинаdelsin rowe, пуцкаruvik




Волшебный рейтинг игровых сайтовРейтинг форумов Forum-top.ru

prostcross

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » prostcross » фандомное; » shopping maul;


shopping maul;

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

[shopping maul]

http://funkyimg.com/i/Uqvj.gif


Место действия и время:
Fairport, unnamed shopping mall;

Участвуют:
Point Man&Paxton Fettel;

Аннотация:
Don't call me insane, brother. Do you know why we've really returned to this godforsaken place?
Find it out. Look around.
This people, this survivors - they are a conduit for her agony.
They have simply been touched by her.
Look closer, brother.
They have something to say.


Дополнительно

Ну да, мухлюем.


Связь с другими эпизодами:
нопе

+2

2

Не знаю, что хуже — офисы «Армахема» и подвалы «Саркофага», до отказа забитые новшествами техники и генной инженерии от корпорации, или раздолбанный от подземных толчков гипермакет, на который я радостно навернулся с вертушки. Что хуже — клоны, наделённые неплохим искусственным интеллектом и экипированные с ног до головы или обезумевшие жители Фэйрпорта, готовые голыми руками разорвать тебя на части. Что хуже — одиночество, в котором я противостоял своим врагам более десятка лет, или же сволочная ухмылка брата, теперь преследующая меня повсюду.

   Феттел, чёрт его дери, не отстаёт ни на секунду. Иногда пропадает из поля моего зрения, иногда исчезает на несколько часов, с момента нашей последней встречи в Фэйрпорте — я полагал, что последней — покинул меня и моё сознание практически на три месяца; но где бы я ни был, о чём бы я ни думал и как бы далеко ни заходил в своих мыслях, я чувствовал присутствие младшего брата, всегда, эта болезненно-необходимая связь не прерывалась ни на миг. Меня это бесило, выводило из себя и едва не заставляло выть от отчаяния и бессилия, особенно поначалу, когда разум этого психопата, сливаясь с моим собственным, сотрясал сознание так, что, казалось, моя черепная коробка треснет по швам, разлетаясь осколками кости и кровавыми ошмётками мозга, дотла сожжённого чужими воспоминаниями. Я видел, как это происходило с другими — Феттел не стеснялся лезть в голову своим противникам, подавляя их личности собственным сознанием и в конце концов через психику разрушая их физические тела, уничтожая на молекулярном уровне и буквально разрывая изнутри. Я выдержал его вторжение. Выдерживаю каждый раз, когда Феттел проникает в мою голову, устанавливая со мной телепатическую связь, пытается поговорить о долге перед семьёй, даёт комментарии моим действиям или делает ехидные замечания. По большому счёту я игнорирую его остроты, не до этого, да и брат, я больше чем уверен, способен угадать мой ответ по одному только выражению лица или движению. Мы слишком срослись друг с другом, синхронизировались.

Феттел в моём сознании словно пуля в огнестрельном ранении: жить с ней крайне тяжело и практически невозможно, но если сразу же извлечь — из прострела хлынет кровь, и можно умереть от кровопотери. Наши отношения столь же противоречивы, сколько различны мы сами — я до сих пор не определил, братья мы или соперники...

   Я, конечно, не смел надеяться, что наше прибытие в Фэйрпорт будет полностью благополучным, но всё-таки рассчитывал, что хотя бы смогу по-человечески посадить вертолёт. Но и тут я размечтался; видимо, летать — не моё. В прошлый раз в вертушку угораздило забраться Альме, и мы с напарниками потерпели крушение, в котором чудом выжили; теперь же, когда я оказался над окраиной города, волны неопределённого излучения вывели из строя все приборы, управление буквально сошло с ума, и сдаётся мне, здесь тоже не обошлось без вмешательства мамочки; мне пришлось совершить экстренную посадку — если её вообще можно назвать посадкой, вертолёт просто врезался в крышу какого-то магазина, пропахав и вздыбив при этом несколько метров покрытия, описал хвостом полукруг и завалился набок, впечатавшись передней частью в края какой-то дыры на крыше. От мощного удара дверца винтокрылой машины распахнулась, и меня выбросило из кабины в эту проклятую дыру; по инерции дёрнувшись и попытавшись зацепиться и не упасть, я задел за что-то плечом, моё тело, как пластмассовую куклу, перевернуло в воздухе, и я рухнул вниз, приложившись о твёрдую поверхность тем же плечом и невольно вскрикнув от боли — кажется, я его вывихнул — и тут же закашлявшись от поднявшейся в воздух пыли, мусора и бетонной крошки. Зажмурившись и держась за плечо, я попробовал приподняться, чувствуя, как за шиворот скользнул горячий ручеёк — так и есть, притронувшись к волосам, мои пальцы оказались в знакомой тёплой и липкой жидкости. Судя по тому, что я ещё находился в здравом сознании, ссадина на голове была несерьёзной, но вкупе с повреждённым плечом всё же заставила меня выругаться. Я быстро огляделся, оценивая, нет ли угрозы в ближайшие несколько секунд, но практически ничего не смог разглядеть — пыль ещё не осела, а в помещении было темно, хоть глаз выколи, лишь сверху просачивалось несколько лучей света, в которых плясал рой пылинок.
   Я попытался встать на ноги, но чья-то рука вдруг настойчиво опустила меня обратно, и красноватое свечение мягко окутало мою повреждённую руку. Бледные в красной дымке пальцы легли на плечо, и я втянул воздух сквозь стиснутые зубы — вывихнутые суставы встали на место, прошивая острой болью всё тело и заставив фиолетовые круги скакнуть перед глазами, следующая секунда — и я почувствовал, как рана на голове стягивается в кровяную корку. Осторожно двинув плечом и не ощутив больше боли и неудобств, я обернулся, встретившись с глазами брата, и вместо благодарности коротко кивнул головой. Мог бы и без него обойтись. Но нет, Феттел берёг меня, как зеницу ока, не спрашивая и не предлагая помощь, а молча, со своей ухмылкой возникая рядом и через прикосновение передавая мне свою энергию, которая ускоряла процесс регенерации в несколько раз. Феттел предостерегал и возмущался по поводу моей глупости, когда я в очередной раз напролом врывался в отряд противников, но всё же шёл в бой вместе со мной, подстраховывая и приходя на помощь в трудные минуты. Феттел поливал меня сарказмом, словно соусом к его любимому мясу, посыпал насмешками и приправлял неизменной ухмылкой, и мне казалось, что он бережёт меня от армахемских клонов только для того, чтобы сожрать потом самому.
   Я сомневался, что в разрушенном гипермакете на окраине города может кто-то находиться, но всё же взял в руки оружие. Никогда не знаешь, чего ждать, если ты — сын и брат могущественных телепатов. Нам с Феттелом следовало бы разделиться, чтобы быстрее найти выход из здания, но я умолчал об этом, брат мог подумать, что я нуждаюсь в его помощи, а у этого психа, которого с детства приучали к факту того, что он будет контролировать батальоны одной силой мысли, и так самоуверенности хватает. Поэтому я молча шагал между ящиками и стеллажами, изредка поглядывая на окутанную красноватым дымком фигуру. Ничего страшного, если придётся побродить подольше, смогу перевести дух после перестрелок и мягкой посадки по прибытию в город.
   Правда, спустя несколько минут мои планы кардинально изменились, так как зашипевшая на поясе рация поймала сигнал Джин Сун-Квон, и я услышал искажённый помехами голос напарницы. Джин была жива! Сердце подскочило к горлу и кровью запульсировало в висках, я торопился и глотал окончания слов, расспрашивая, где она и в порядке ли, но едва девушка сообщила, что находится в подвале одного из домов в Фэйрпорте, как её голос заглушили помехи и сигнал пропал — что ж, это не помешало моему духу воспрянуть, словно с открывшимся вторым дыханием я перехватил поудобнее свой дробовик и твёрдым шагом двинулся вперёд, намереваясь как можно скорее отыскать выход и уже не думая о том, что мои слова могут быть восприняты братом по-своему.
– Пакстон, здесь нужно разделиться. Я попробую разобрать этот завал, а ты проверь вон тот проход. Чем раньше выберемся отсюда, тем быстрее вытащим Джин.
   Кажется, Феттел был крайне недоволен открывшимися перспективами, во всяком случае, даже в темноте я отчётливо видел самую кислую мину, которую он когда-либо делал. Но я проигнорировал немое недовольство брата и, щёлкнув выключателем фонарика, повернулся к нему спиной и зашагал к ящикам, завалившим проход.
   Сдвинув верхние и перебравшись через завал, я с удовлетворением отметил, что не ошибся — в самом конце коридора находилась дверь, и я решительно к ней зашагал. Перед самым входом я выключил фонарь — привычка ещё с тех времён, когда я исследовал офисы «Армахема», набитые вооружёнными репликантами. Ублюдки очень чутко реагировали на свет и, едва завидев тонкую его полосу, исходящую от моего фонаря, немедленно и громко оповещали своих о том, что противник обнаружил своё местоположение. Воспоминания ненадолго накрыли меня с головой, эти нескончаемые клоны, эти их переклички и фразы, которые к концу всей заварушки уже больше смешили, чем пугали и настораживали - «Выкури его!» - «Нихрена», «Он положил весь отряд!», «Его не остановить!»; я некстати вспомнил, что именно Феттел натравлял на меня репликантов, и желание ещё раз прострелить братцу башку с новой силой прошило мне мозг. Нет, честное слово, когда-нибудь нам станет тесно двоим на земле, тесно двоим в моей голове.
   Медленно и осторожно повернув ручку, я вдруг ощутил на своих пальцах что-то мерзко-мокрое, но руку всё же не убрал, растворив дверь до конца. Я поднёс ладонь на уровень глаз, потерев пальцы друг о друга — да, это кровь, и судя по тому, что она ещё не засохла, недавняя. Здесь кто-то был. Когда я перешагнул порог, первое, что уловил слух, был звук размеренно капающей жидкости, и я уже догадывался, что это могло быть. Крепче сжав дробовик, я включил фонарь, дабы не угодить ногой в чей-нибудь вспоротый живот, луч света метнулся по противоположной стене, и я замер: вся поверхность была в непонятных символах, рисунках и надписях, сделанных кровью, а сверху, с потолка по стенке скользило несколько ручейков, пересекающих эту в буквальном смысле живопись. Тяжёлые густые капли срывались вниз, разбиваясь о пол с глухим стуком, и в носу засвербило от ржаво-металлического запаха. Выдохнув, я сделал несколько шагов вперёд и остановился прямо перед стеной, перебегая взглядом от одного символа к другому и пытаясь уловить общий смысл этой фрески. Интересно, Альма решила разнообразить виды своих посланий? Обычно она оставляла после себя просто залитые кровью помещения и трупы в лужах, с каждым разом всё больше и отвратительнее, но вот это, признаться, даже удивило. Жаль только, я не мог по достоинству оценить её старания, потому что являлся всего лишь наёмным убийцей и в искусстве и психопатии по отдельности и вместе не разбирался ни черта. Оно и к лучшему. Хорошо, что Феттел за пару десятков метров отсюда, иначе обязательно устроил бы мне лекцию по истории искусств.
   Впрочем, едва я подумал о брате, как рядом возникло красноватое свечение, и Пакстон заинтересованно уставился на стену, даже склонив голову набок и внимательно, чуть ли не любовно очерчивая взглядом каждый символ.
– Нашёл выход? - не разделяя его немого восторга, спросил я, отвернувшись от стены и изучающе оглядывая помещение. Только бы не начал свою шарманку о том, что я никчемный сын и брат и не понимаю всей важности старательно выведенных мамой каракуль. Мама. Мне от этого слова до сих пор хочется шарахнуться куда-нибудь на край света. – Тут дверь. Если ты остаёшься, то пока, скучать не буду, передам от тебя привет Джин.
   Я уже собираюсь взяться за ручку, как за дверью раздаются приглушённые вопли и грохот, а затем топот ног. Мгновенно вскинув дробовик, я замираю, топот стихает, и полминуты спустя я всё-таки осторожно открываю дверь. Делаю шаг — тихо, ещё один, ещё, дыхание Феттела в затылок в данный момент напрягает и обнадёживает одновременно; заворачиваю за угол и вдруг в лоб сталкиваюсь с человеком — по инерции, выработанной за годы боёв, нажимаю на курок — и труп отлетает назад, забрызгав меня кровью, я не успеваю отереть лицо, как словно из ниоткуда возникают ещё несколько людей — правда, насчёт их человечности я не уверен, они несутся на меня с ножами и чем-то ещё, а лица их разрисованы теми же символами, что и на стене. Отлично, вот и хуёжники. Сомнений в том, что эти существа настроены агрессивно, почему-то не остаётся, посему я методично выпускаю по дроби на каждого, уворачиваюсь от летящего в меня ножа, вжимаясь в стену, чёрт возьми, нужна перезарядка, а времени на это, как обычно, нет; я ставлю блок оружием, когда противник кидается на меня с ножом, с силой отпихиваю от себя и, не дав опомниться, ударяю прикладом по лицу, ещё раз, бросив дробовик, делаю подсечку и успеваю поймать выпавший из руки мужчины нож, чтобы в следующий момент вонзить ему лезвие в горло. Труп падает рядом со мной, и я, подобрав своё оружие, всматриваюсь в его разрисованное лицо, которое медленно заливает кровь.
– Это что ещё за дрянь. У Альмы появились фанаты? - обернувшись, ищу глазами брата и замечаю на его лице всё то же кислое выражение. Только сейчас доходит, что в этой битве он мне не помогал. Странно. Хмыкая, перезаряжаю дробовик. – Что ты их так рассматриваешь, они уже несъедобные. Да в чём дело?

Не знаю, что хуже — мутные речи брата, призванные образумить меня или в крайнем случае устрашить, или же его зловещее молчание, явно не предвещающее ничего хорошего.

Отредактировано Point Man (05.07.15 18:18:17)

+2

3

Путешествия со старшеньким – что может быть увлекательнее? Разве что вместе сталкиваться с общим врагом, совсем так, как мне мечталось раньше. Правда за одним исключением – тогда мы были детьми и половины не знали и не умели из того, что знаем и умеем сейчас. Не беря во внимания то, что тогда я был из плоти и крови, а не бестелесным духом, видимым только собственным братом, я бы назвал тогдашнее своё положение крайне невыгодным. Правда это моему братцу нахрен не сдалось. Он был приучен убивать, спорить не буду – со своей работой он справлялся отменно, настолько слажено, изящно и неумолимо, что временами мне самому становилось страшно наблюдать за ним. Неизвестно, сколько раз я испытаю подобное чувство и сколько мне придётся подавлять его в себе, переключая внимание на более значимые вещи, сейчас оно всё ещё было живо во мне, заставляя чутко следить за своим родственником, явно ожидая от того подвоха или удара. Брат видел меня – вот в чём проблема. И я был вынужден всегда находиться начеку. С такой степенью доверия, я становился похожим на проволочный контур в магнитном поле и таким же напряжённым и готовым закоротить в любую секунду, подобно электричеству. Он испытывал все мои возможные пределы – мой брат, неизвестно, делал ли он это умышленно, или же по природе не замечал таких мелочей, но доводить меня до белого каления у него удавалось отменно. И, честно признаться, я не знаю, нравилось ли мне это его свойство или же я его за него же начинал ненавидеть. Но всё это: вся неприязнь, обида, плохо маскируемая под маской отстранённости злость, вспыхивающая, как искра на оголённом проводе, ненависть – отголосок зачинаемых в нас с братом Харланом чувств монстра, - оно исчезало, стоило мне заметить на старшем кровь и почувствовать, что ему больно. В такие моменты мне казалось, что я в прямом смысле терял голову, осознавая, насколько человек вообще может быть уязвим. Я не искал своим действиям рационального объяснения. Я просто делал то, что сделал бы любой, располагающий моими способностями – ведь из своей силы нужно извлекать не только выгоду, но и пытаться направить её в более мирное русло, не так ли? Пограничье между непроизнесённым «рождённый ползать, брат, летать не может» в момент того, как от всплеска телекенетической энергии, спровоцированного Альмой, приборы вертолёта начали сходить с ума, не предвещая ничего хорошего, и самим моментом крушения, в несколько раз смягчёнными вовремя предпринятыми братом действиями, было так зыбко и нереально, что в себя мне удалось прийти только после того, как я убедился, что этим непутёвым всё в полном порядке. Наверное, это и зовётся дурацким «зовом крови». Понятия не имею, что означают эти слова, но я могу прочувствовать на себе их последствия, подстёгивающие то к одной, то к другой глупости. Вряд ли я когда-нибудь дождусь от брата простого «спасибо», даже если он будет раскидан по частям, подорванный на гранате, а я терпеливо «сошью» его заново – надеюсь, впрочем, что этого никогда не случится. Вряд ли я вообще дождусь от него хоть чего-то действительно братского, ведь накрепко засевшая в его голове мысль о том, что мы так и останемся врагами, не даёт нам обоим жить спокойно уже не первый месяц после состоявшейся встречи, спустя долгие двадцать лет. Ох, как бы я хотел заблуждаться и думать о том, что всё это – блажь, паранойя, порождённая подозрением и тем, что однажды он уже сумел поднять на меня руку и довести своё дело до конца. Да будь он хоть двести раз братоубийцей, я бы не бросил его одного. Я слишком глуп и упрям, чтобы позволить себе оставить единственного человека, который мне дорог. Мама не в счёт – мама, увы, была мертва, и я вряд ли мог ей чем-то помочь. Она, словно в который раз заслышав мои мысли, мелькнула привычным призраком вдалеке – невзрачная фигура маленькой девочки, одетая в красное рваное платье, оставив после себя лишь клубы чёрного дыма на периферии зрения и чувство непреодолимой тоски, точь-в-точь как в раннем детстве, когда она всеми силами пыталась дозваться до своих сыновей. Мой брат не мог этого помнить. Зато я хранил в себе всё за двоих. И это было больнее, чем можно было бы предположить.

С другой стороны, я бы не хотел, чтобы мой брат испытывал те же страдания, каким подвергала меня Альма всякий раз при попытке синхронизации.

- Пакстон.

Он так редко называл меня по имени – если это экспериментальное прозвище вообще можно было таковым назвать – да и в целом не слишком часто обращался ко мне с чем-то, что едва заслышав его голос, я тут же оборачивался и срывался с места, бросая все дела, несмотря на степень их важности. Как и сейчас, оторвавшись от пристального наблюдения за тенями на стенах и бликами, отбрасываемыми десятками рабочих мониторов, я в мгновение ока оказался подле брата, готовясь услышать что-то дельное и снова срезаясь в своих надеждах.

- Пакстон, здесь нужно разделиться. Я попробую разобрать этот завал, а ты проверь вон тот проход. Чем раньше выберемся отсюда, тем быстрее вытащим Джин.

Господь всемогущий, ка-ак это мило – влюблённый оперативник. Мне бы очень хотелось верить в то, что я ослышался, когда я, абстрагированный от всего творящегося вокруг кошмара, пытался воскресить из памяти крошечные обрывки, что могли бы привести нас прямиком к матери, минуя многочисленные преграды, то и дело готовые возникнуть на нашем пути. Я не боялся препядствий и трудностей. Я не хотел терять время. Но нет, нет, ещё раз нет – уцелевшая из отряда ф.е.а.р. девчонка вселила в брата столько радости, что вечная межбровная складка на его лице разгладилась, а сам он засиял не хуже флуоресцентной лампы.

- Разделиться, - я хмыкнул, пытаясь свести его дурацкое предложение к шутке и хоть как-то компенсировать то, что я был ужасно недоволен его затеей. – Я могу разорвать тебя на тысячу ошмётков, брат, тебе сойдёт такое «разделение»?

Но он меня не слушал, да и вряд ли оценил мой своеобразный юмор, который не нравился даже мне самому. Порой я сомневался в том, что он вообще умеет шутить. Вместо того, чтобы обратить на меня внимание, он просто отдал что-то вроде приказа, слабо смахивающего на дельный совет, и зашагал к бытовому завалу, отрезающему путь в другую секцию гипермаркета. Брезгливо передёрнув плечами, словно сгоняя с себя поганое ощущение никчёмности, я молча проследовал за ним, ни в какую не собираясь потакать его капризам и помогать в поисках этой Джун… Чин… Как её там?.. На секунду стало откровенно интересно, как вообще братец с явными признаками скудоумия запомнил её имя, если этого даже я не в состоянии был сделать. Но тут моим вниманием завладело кое-что получше, и я, подгадав момент, когда брат не станет обращать внимание на моё присутствие, наскоро просочился сквозь металлические стеллажи и с интересом принялся рассматривать не совсем ещё понятные мне рисунки на стенах. Они были мне смутно знакомы, но я никак не мог понять того, откуда мне помнятся эти каракули, странного рода узоры, переходящие один в другой, неровные линии, спутанные в один плотный клубок и рваные символы… Отметая одну версию за другой, каждая из которых казалась абсурднее предыдущих, я попытался коснуться хотя бы частички запечатлённой на стене памяти, но тут же потерпел фиаско – неодушевлённые предметы не имели возможности передавать мыслеобразы так же хорошо, как это делал человеческий мозг. Ничего больше не оставалось, кроме как отыскать того, чьей рукой были выведены эти странные рисунки. Теперь на первых порах кажущаяся настораживающей обстановка начала мало-помалу приобретать адекватные и имеющие свою первопричину черты. Все эти баррикады, свечи, вызывающе-расчленённые трупы и приличное количество телепатических посылов – кто-то или что-то вызвало в людях такую манеру поведения, быть может, даже сама Альма приложила ко всеобщему безумию руку. Становилось всё интереснее. Брат нарисовался рядом, стоило мне только подумать о матери, и я усмехнулся, видя его встрёпанного и старательно игнорирующего моё присутствие. Как и ожидалось – он прошёл мимо, не обратив ни малейшего внимания на то, что было нарисовано на стене, но его вины в том, что он слеп и глуп, не было – в такой темноте различать предметы мог лишь тот, кто обладает свойством сливаться с окружающей обстановкой. Не стоит вдаваться в подробности и указывать пальцем, очевидно, что простое человеческое зрение очень слабо. Но у братца оно, кажется, откровенно пошаливало.

- Если ты сейчас впечатаешься лбом в дверь, братик, я не стану дуть тебе на синяк… - вполголоса промурлыкал я, во все глаза наблюдая за тем, как старший тараном идёт на скрытую в темноте створку двери. Ан нет – рефлексы сделали своё, он замер и даже взялся за ручку, собираясь перейти из одного помещения в другое. Настроженно, как зверь на охоте, провернул её механизм, прислушался, заглянул внутрь и медленно переступил через порог, тут же охватываемый слабым свечением догорающих свечей. Мне это нравилось. До дрожи и немого восторга -  то, как он себя вёл, в любой момент готовясь к атаке. В такие моменты я действительно был готов ему многое простить и признать, что мой брат – самый лучший в своём деле. Хотя… я ему давно всё простил, а лгать себе дело совсем неблагодарное. Внутри меня ожидал ещё больший сюрприз, и я во все глаза принялся рассматривать изобилующие рисунками стены, совершенно позабыв о том, что брат может и не обратить внимание на это и пойти дальше, лишь бы вызволить свою корейскую принцессу из лап злобных клонов-драконов. От одной мысли об этом мне становилось почти весело. Почти… но брат не подвёл – он сам уставился на изображения, и я мысленно похвалил его за наблюдательность. Впрочем, его интерес потух так же быстро, как и вспыхнул, и я не смог сдержать себя от укоряющего взгляда ему в спину. Ну конечно же. Куда мне, глупому и недалёкому, мне бы только заниматься ерундой, когда старшенький из кожи вон лезет, чтобы довести нас обоих до пункта назначения, ссылаясь на минимальные потери времени при этом. Чёртов упрямец, если бы ты бросил свою бабу, мы бы добрались до матери в разы быстрее. Порой мне даже на руку то, что он не слышит всех моих мыслей. В противном случае, мы бы давно катались по полу, сцепившись друг с другом и стараясь друг дружку удавить.

- Нашёл выход?

Ради бога, молчи. Я только повращал глазами и демонстративно отвернулся к стене, всем видом показывая то, что меня не интересует никакие выходы отсюда и что я собираюсь оформить вид на жительство прямо здесь, на этом самом месте – под изображением плачущей Альмы в окружении шипастых лиан.

- Тут дверь. Если ты остаёшься (поганец, ты прочёл мои мысли – и как это тебе удалось?), то пока, скучать не буду, передам от тебя привет Джин.

О-о-о-о, ты будешь скучать, ещё как будешь, мой милый братец. Тебя всего будет ломать и выворачивать наизнанку, если меня не будет возле тебя. Ты сойдёшь с ума, вспоминая мой образ. Я-то постараюсь, чтобы ты поехал крышей в отместку за то, что ты меня здесь бросаешь. Но этого не случится, нет, никогда. Ведь всё, что я могу себе позволить, это лишь уязвлено скрипнуть зубами и верно последовать за тобой до этой злосчастной двери, отчаянно борясь с желанием, развернуть твою массивную фигуру к себе за плечо и как следует съездить парочкой хуков с обеих рук по твоей небритой физиономии. Потом, разумеется, я залечу каждую ссадину и царапину, а ты как всегда будешь отмахиваться от меня. Я не в состоянии подолгу злиться на тебя, братик. Прости мне мою слабость. Мне ничего не оставалось, кроме как повиноваться и пойти следом, ведь риск быть брошенным здесь был нешуточным – этот человек не умеет шутить, и каждое его слово есть то, что он сказал на самом деле, без подтекста или глубинного смысла. Его прямолинейность так забавно контрастировала с моей манерой говорить намёками, что я начинал подозревать о том, что взаимная зависть – это не выдумка, а чистая правда. За стеной кто-то был. Я это чувствовал хотя бы потому, что мои органы чувств после смерти стали острее улавливать окружающую действительность. И я было только хотел предупредить брата о том, чтобы он был повнимательнее, как меня огорошил выстрел – я дёрнулся прочь от двери, успевая уловить взглядом только что умерщвлённую фигуру, но тут же моего слуха коснулось чьё-то сбитое хрипение и звуки шагов, срывающихся на бег. Брат уже был в деле, я же остался в стороне, заинтересованно наблюдая за ходом схватки. Эти люди заинтересовали меня – они явно имели отношение к обстановке вокруг, может быть, жили здесь, они же и рисовали на стенах. Это было единственным, в чём я не сомневался. Смертники, одержимые слепой яростью, они кидались на брата кучей, совершенно не обращая внимания на инстинкт самосохранения, который, судя по всему, полностью отсутствовал у нападавших. Мне очень не хотелось вмешиваться, пускай порезвится в одиночку, я же всегда рядом – всегда готовый помочь и срастить перелом или остановить кровь. Его личный философский камень, какая ирония.

- Это что ещё за дрянь. У Альмы появились фанаты?это что ещё за дрянь, Пойнтмен пытается шутить? Я скривился в ответ на его замечание, теряя остатки прежнего неплохого настроения, которым он наделял меня всякий раз, когда бросался в бой – его мастерство немало воодушевляло меня, но сейчас он сделал всё, чтобы сбить с меня остатки былой блажи. - Что ты их так рассматриваешь, они уже несъедобные.

Десять из десяти очков, братишка, десять из десяти. Твоему остроумию нет предела, равно как и моему возмущению, впрочем.

- Да в чём дело?

Нет, всё-таки он умилительно изображает недоумение.

- Ты до отвращения забавен, когда задаёшь мне вопросы, братишка.

Эта его растерянная физиономия дорогого стоит. Вечно угрюмый, сводящий брови к переносице с такой силой,  будто бы единственным осознанным желанием у него было не только перманентно нажимать на курок, но ещё и добиться того, чтобы злосчастные надбровные дуги срослись друг с другом, молчаливый до отвращения – брат теперь стоял передо мной, всем своим существом выражая недоумение. Секунду назад мне хотелось обрушиться на него если не с кулаками, то с очередной лекцией о том, что ему следовало не только ухо держать востро, но и глаза пошире, но теперь, когда я созерцал это беспомощнейшее в мире существо, сдержаться от язвительного комментария оказалось в десятки раз сложнее, чем прежде, и я поддался этому искушению. Не в первый и не в последний раз – сдаётся мне, брат уже начал свыкаться с мыслью о том, что я от него никогда не отстану. А я никак не мог понять, с чего он вдруг решил спросить моего мнения, а не в очередной раз обменяться колкостями. В последнем он сильно проигрывал мне, признавая поражение неизменным молчанием, словно это придавало ему уверенности в себе. Или их в казармах учили не отвечать родным на вопросы? Чёрт разберёт, моё счастье, что я был совсем не таким как он. Или?.. Опять или. Стоило бы заняться чем-то получше, нежели попыткам вновь спроецировать свою личность на своего брата, потому что уверенность в том, что однажды мы хоть в чём-то сойдёмся в едином видении ситуации, в едином мнении, в едином… чём-нибудь, потому что до трясучки надоело вечно встречать немой укор в его глазах, словно я, а не он, совершил не совместимое с совестью преступление. Я был уверен в том, что она и его замучила. Иначе чего ради он бы стал принимать помощь того, кого терпеть не мог, и тем более скрываться в его компании от глаз правосудия?

- Будь у меня настроение получше, я бы обязательно попробовал тебя на вкус, чтобы у тебя никогда больше не возникло желания подтрунить над моей слабостью, - небрежно перевернув труп мысом ботинка лицом вверх, я присел на корточки рядом с ним и увлечённо оглядел бездыханное тело. Занятно. На его груди был вырезан тот же символ, что нарисован на стене, а на шее болтались чьи-то отрезанные кисти рук, нанизанные на грубую нить. – Мне кажется, что эти люди, пытаются оставить нам некое послание. Вот, что я скажу тебе.

Прикосновение к лежащему психопату натолкнуло меня на верную мысль. Ну конечно, всё сходится. Я рисовал то же самое, когда был ребёнком – все стены, пол, часть потолка были изукрашены чёрным грифелем, мелками, быстро стирающимися красками. Всё те же узоры, переплетающиеся друг с другом в фантасмагоричном танце вокруг схематичного изображения матери. Новая религия, обрисованная кровью, вскормленная человеческой плотью, пропитанная яростью и болью. Альма была сумасшедшей. Альма остаётся ею и по сей день. Теперь она влияла на разум этих людей точно так же, как и воздействовала на мой, и под её впечатлением я выводил эти каракули, сам до конца не понимая, что это значит. Я торжествующе заулыбался, вновь выпрямляясь и поглядывая на всё ещё растерянного братца. Ууу, как же забавила меня его физиономия…

- Твоя подружка подождёт, мы остаёмся, - не терпящим никаких возражений тоном заявил я, переставая улыбаться и уже серьёзно глядя на старшего. Возможно, на этот раз он прислушается к моим словам. – Поищем тех, кто уцелел, попробуем поговорить с ними. Здесь какая-то секта, культ нашей матери. Они все находятся под её контролем, поэтому чрезвычайно опасны. Ты со мной?

Почему, почему, почему мне вечно нужно одобрение брата? Если он скажет «нет», я снова прокляну всё на свете и пойду за ним, тая в душе обиду, но не смея возражать.

- Я знаю, у нас очень мало времени, но неужели ты не хочешь узнать о нас обоих больше, чем уже знаем мы? В мире творится что-то ужасное. А эти люди – один из ключей к истине.

Теперь пришло моё время показывать большого и страшного босса, которого постоянно корчил из себя брат, и я прошагал мимо него, нарочно толкнув его плечом, чтобы не возникал на дороге. Дверь следующего отсека вела в подсобное помещение, так же находящееся во власти ритуальных изображений, и я прибавил шагу, едва заметив детскую коляску в окружении свечей и описанного кровью малопонятного символа. Воздух здесь буквально был пропитан страданиями людей, которые безнадёжно сошли с ума из-за не знавшего покоя мстительного духа. Мне было… жаль этих несчастных. Они чужие в этой войне, это не должно было их коснуться. Но благодаря не особо удачному стечению обстоятельств взрыв коснулся всех и каждого, поразив умы жителей, подобно радиации. Они гнили и разлагались изнутри, в последнем немом крике выражая свои мучения, посредством рисунков, точно так же, как я изображал свой страх в своих изображениях. Это роднило меня с ними. Но едва ли брат поймёт, о чём я.

- Идём, - я кивнул на заслон, явно выводящий нас обоих наружу. За стенами гудел какой-то малоразборчивый шум, и мне бы очень хотелось, чтобы там оказались эти психи, а не кто-то из «Армахем». – Обыщи помещение, а я попробую открыть дверь.

«Попробую», - мысленно передразнил я сам себя. Всего-то пара цифровых комбинаций, и тяжёлый заслон с металлическим скрежетом начал подниматься наверх. Но это помогло мне выиграть время и первым выйти на улицу. Теперь оставалось дождаться брата, и хорошо, если он придёт раньше, чем на нас нападут.

+2

4

Возвращаясь взглядом к обезображенным предсмертными гримасами, кровью и самоувечьями телам психов, я вновь подумал о том, как за всё это время сам ещё не сошёл с ума, и сейчас в какой-то мере, где-то в глубине души даже ощутил лёгкое чувство зависти к тем, кто всё же достиг точки невозврата. Гораздо проще было бы свихнуться и позволить чужому мощному разуму управлять твоим, взять под свою опеку, освободить от ответственности за всё дерьмо, происходящее вокруг. Да, эти мысли были крайне малодушны и хорошо, что брат, увлечённый изучением вырезанного символа на лице одного из трупов, сейчас их не слышал. Но всё же они имели место быть, в моменты отчаяния, либо очередной бессонной ночи, либо боя, когда мне порой хотелось отключить рассудок и броситься прямо в гущу вооружённых солдат, дать себе погибнуть, покончить со всем этим наконец. Но нет, мне никогда не удавалось отключать голову, мой разум работал с таким болезненным усердием днём и ночью, что его выносливости позавидовал бы любой учёный, страдающий мигренями и слабоумием от слишком усиленной работы мысли. Я был вечно в сознании, вечно без возможности отключиться мыслями от происходящего, тронь меня ночью, я мог бы не раскрывая глаз, во сне назвать все виды оружия, которые использовали армахемцы, или до мельчайших деталей воспроизвести план, продуманный накануне. Да, вопреки мнению Феттела о том, что я существо неразумное и не могу мыслить логично и точно, я умел планировать и рассчитывать, определённые обстоятельства научили меня за считанные секунды строить в голове громадные схемы планировки здания, которое нужно было немедленно покинуть, либо лихорадочно просчитывать, какую позицию лучше занять, чтобы одним выстрелом, сквозным пробить сразу две головы, потому что, как назло, пуля осталась единственная, и тут уж либо пан, либо пропал. Я был расчётливее и продуманнее, чем полагал мой брат, пожалуй, это как раз то, благодаря чему я оставался на плаву. Старший по званию старается всячески унизить тебя, спровоцировать на потерю самообладания и драку — отжимайся от пола дальше и думай, что неплохо было бы увеличить норму отжиманий за день; Альма пытается завладеть твоим сознанием — вызывай в памяти устройство собственного автомата, тысячу и один раз собрав и разобрав его в уме, пока пространство вокруг тебя искажается и наполняется кровавым кошмаром; чокнутый братец пытается вывести из себя дурацкими намёками и подколами — просто продолжай представлять, что твоё молчание выбесит его больше, чем если ты сорвёшься и врежешь ему пару раз по челюсти, чтоб на место встала. Быть может, это хладнокровие несколько роднило меня с братом, но всё же часто я удивлялся, как до сих пор не слетел с катушек.

   Из раздумий меня вырвал голос Феттела, пожалуй, ещё одного фактора, благодаря которому я ещё нахожусь в здравом уме, брат — это определённого рода соломинка, позволяющая оставаться мне на плаву в океане крови, чужой и собственной боли и видений; по большей части он вызывал во мне здоровую злость и даже бешенство своими словами и поведением, но это помогало осознавать, что во мне остались ещё какие-то чувства и эмоции, что-то человеческое помимо инстинкта выжить. И за это я в какой-то мере был благодарен ему.
– Ты до отвращения забавен, когда задаёшь мне вопросы, братишка, - пытается быть снисходительным, что ж, не менее забавно; я оставляю без комментариев его замечание, в очередной раз давая ему возможность насладиться этаким превосходством — мы оба знаем, что это иллюзия и слова ничего не значат, я мог бы тысячу и один раз ущемить его болезненное самолюбие по поводу его «преобладания» надо мной, например, в моменты, когда он идёт за мной шаг в шаг, даже если ему мой план не по душе. Но я намеренно упускаю подобную возможность, мне это никуда не встало, с другой стороны — я думаю, что как бы там ни было, но это слишком глубокое и человеческое в нём, чтобы над этим шутить; быть может, я помогал ему чувствовать себя человеком так же, как и он мне. А это я сейчас ценил чуть ли не больше всего.
   Не нравилось мне, что Феттел подозрительно долго склонялся над трупом, молча делая какие-то выводы для себя; я вообще не любил, ощущал смутную тревогу, когда брат ударялся в размышления о нашем предназначении, всём этом символизме приветов от мамочки; раз уж мы были обречены сосуществовать, я на подсознательном уровне хотел, чтобы брат был здесь и сейчас, чтобы хоть в чём-то разделял мою позицию, чтобы перестал думать обо всей мистической хероборе, вокруг творящейся, потому что мне самому о ней вспоминать было тошно. Но вряд ли я способен его изменить.
   Да что он там разглядел, в самом деле? Нетерпение начало овладевать мной, но брат наконец заговорил:
– Мне кажется, что эти люди пытаются оставить нам некое послание. Вот, что я скажу тебе.
– Серьёзно? - умозаключение братца едва не заставило меня фыркнуть от насмешки, но всё же моё лицо осталось хмурым, а тон серьёзным. – Хм, я даже знаю, какое — по-моему, они пытались передать, что собираются меня убить. Смотри, у них даже средство передачи есть — нож вот валяется.
   Однако взгляд Феттела необычайно серьёзен, и я снова включил недоумение — ладно, пусть выговорится, в любом случае, мне от этого хуже не станет.
– Твоя подружка подождёт, мы остаёмся, - вдруг уверенно заявил он, заставляя меня сдвинуть брови от теперь уже настоящего непонимания. – Поищем тех, кто уцелел, попробуем поговорить с ними. Здесь какая-то секта, культ нашей матери. Они все находятся под её контролем, поэтому чрезвычайно опасны, - он сделал паузу, и последняя фраза аннулировала, в моём восприятии, всю его неожиданную уверенность: – Ты со мной?
– И именно потому что они опасны, мы и попытаемся с ними поговорить, - ответил я, впрочем, вполне беззлобно и как-то неохотно. Последний вопрос брата почему-то сковал мой язык в плане возражения — много ли раз я слышал от него подобное? Вряд ли слышал. Это читалось в его взгляде, но я каждый раз игнорировал его, надевая маску полнейшего непонимания. Да, я не хотел прислушиваться к нему. Я был упрям до последнего.
   Брат настолько привык к этому, что начал привычно объяснять свою позицию, в почти безнадёжной попытке убедить меня хоть на минуту отказаться от своего упрямства и обратить внимание на его идею; «ты со мной?» звенело у меня в ушах, заставляя нервно постукивать пальцами по оружию — похоже, я недооценивал человечность Феттела. Долгие размышления — не моё, поэтому я, ведомый мимолётно охватившим меня ощущением какой-то вины, просто кивнул головой. Если у нас не выйдет договориться с этими культистами, в живых я их оставлять всё равно не собирался, если они начнут покушаться на мою жизнь... и жизнь брата.
– Идём, - он прошёл, задев меня плечом, и я едва не усмехнулся — кто из нас ещё забавен. – Обыщи помещение, а я попробую открыть дверь, - донёсся голос Феттела, он уже ушёл вперёд, я же чуть помедлил, оглядевшись и убедившись, что в этом отсеке больше никого не осталось, затем не спеша, прислушиваясь, последовал за братом.
   Коридор вёл вниз, в тёмное помещение, освещаемое только кем-то заботливо расставленными свечами. Брат уже стоял в противоположном конце, собираясь открыть заслон, за которым, очевидно, располагался долгожданный выход наружу; я же заметил в углу детскую коляску, обставленную свечами. Я шагнул к этому странному предмету, которому, по идее, здесь делать было нечего, обернулся на Феттела — но тот был занят набором кода, открывающего заслон. Было бы хреново обнаружить, что коляска служила по назначению и здесь могли находиться дети, но я всё же заглянул внутрь — нет, здесь было пусто, и я почти с облегчением выдохнул. Заскрежетал металл — заслон пополз вверх, и я увидел, как брат выбирается наружу. Я уже хотел было идти вслед за ним, но едва развернулся, как услышал какой-то шум рядом с собой, а в следующий момент до моей ноги кто-то дотронулся — я мгновенно обернулся, вскинув дробовик, но вдруг обнаружил, что в меня вцепилась... женщина. Лицо её было исхудалым до невозможного, глаза в жёлтом отблеске свечей сверкали безумием, запёкшиеся губы дрожали, а спутанные волосы клочками торчали в разные стороны. Она прижимала к себе свёрток, другой рукой стискивала ткань моей штанины. Я не мог различить слов, что она сбивчиво шептала, поэтому быстро присел и осторожно положил дробовик рядом.
– Вы здесь одна? - сам же глянув по сторонам, я вернулся к лицу женщины и заметил у неё на лбу вырезанный запёкшийся символ. Она либо одна из них, либо их жертва. – Вы ранены?
   Продолжая неслышно шевелить губами, она помотала головой и крепче прижала к себе свёрток, и мне даже проверять не хотелось, что в нём находится. Я, конечно, немало повидал, но...
– Спаси нас, - женщина внезапно поддалась вперёд, и я близко увидел её широко раскрытые мутные глаза. Я не был уверен, что смогу помочь ей, в разрушенном городе, полном армахемских клонов и безумных культистов, но оставить гражданскую я не мог. Я встал и помог подняться ей на ноги, и это оказалось неожиданно тяжело, она всё время сжимала свой свёрток и ноги её не слушались, будто она просидела на этом месте несколько дней и её конечности начали атрофироваться. Держа женщину за плечи, я посмотрел ей в лицо, но она с трудом фокусировала взгляд на моём.
– Я выведу вас наружу, хорошо? - я наклонился, дабы поднять оружие, но едва отнял от женщины руки, как она пошатнулась на полусогнутых ногах и упала, наверняка разбив себе колени. Мне пришлось поднять её ещё раз, теперь уже не убирая пальцев с её костлявых плеч. – Феттел, я нашёл выжившую, - негромко сказал я, полагая, что брат неподалёку, ноги женщины снова подкосились, и я, чертыхнувшись про себя, перекинул дробовик через плечо и собрался было перенести несчастную на руках, но едва взял её под колени, как она что-то слабо залепетала, когда я поднял её, она вдруг выронила свой свёрток, который, распластавшись на полу, оказался... пустым. Вскинув на меня отчаянный взгляд, женщина затряслась и тяжело задышала, а затем вдруг обмякла в моих руках — потеряла сознание. Нервно вздохнув, я зашагал к выходу.
   Что же это за чертовщина такая?
   Только я приблизился к открывшемуся примерно наполовину заслону — ничего, мне не привыкать изворачиваться и сгибаться в три погибели, чтобы пробираться через неисправные двери — как тело на моих руках шевельнулось, женщина широко распахнула глаза, в следующее мгновение меня едва не оглушил дикий крик, а между рёбер что-то вонзилось, разрывая кожу и мышечную ткань, заставив задохнуться от боли и жёлто-чёрные круги скакнуть перед глазами — я не удержал тела, отшатнувшись назад — всё сознание заполнял только дикий крик и боль, не дающая дышать, я опустил глаза — из грудной клетки торчала рукоять ножа, и я быстро предположил, что благоразумнее — вытащить инородный предмет, прошивший плоть рядом с сердцем, или же оставить во избежание кровотечения, останавливать которое мне будет некогда, если сейчас сюда подтянутся противники. С очередным судорожным вдохом в глазах потемнело, и я, ухватившись за рукоять, всё же извлёк нож и отбросил в сторону, тут же зажав ранение рукой. Сквозь звенящий шум в ушах я различил чьи-то голоса — несомненно, вопль сумасшедшей привлёк внимание других культистов; стиснув зубы, я перехватил свободной рукой пистолет с пояса, благо, с ним можно обойтись и одной конечностью; едва я вскинул оружие перед собой, как из двери выскочил человек и бросился к сумасшедшей женщине, которая выла и скребла по полу, не имея возможности встать.
– Эй, постойте! - я попытался обратиться к мужчине, опустив пистолет. – Мы не причиним зла, - некстати проскальзывает мысль, что я заменил «я» на «мы», и когда это я стал идентифицировать свою личность только совместно с личностью брата? – Я пытался помочь ей...
   Раздался рык, с которым безумец, оторвавшись от женщины, вдруг кинулся на меня и ударил под дых, прямо рядом с раной — я едва не одурел от боли, но среагировал довольно быстро, перехватив руку нападающего и резко выкрутив её, заставляя противника с криком развернуться ко мне боком, затем приставил дуло к его виску и, секунду поколебавшись, выстрелил. Труп с глухим звуком упал на пол, а я, тяжело дыша, вновь схватился за рану.
– Феттел, чёрт тебя подери! - прохрипел я, игнорируя воющую на полу женщину и пробираясь через наполовину открывшийся заслон. Кажется, снаружи тоже доносились звуки борьбы. – Иди сам с ними разговаривай!
   Так и есть, во внутреннем дворе я заметил пятеро культистов, брата же пока не было видно — он что, подштутить надо мной решил? Если это так, я нашпигую его слишком идейную башку пулями всех калибров, и пусть только заикнётся про братские чувства. Этот ублюдок мастерски умел водить меня за нос, вовлекая в свои козни, а затем оставляя разбираться со всем дерьмом самостоятельно — чего стоит только моё первое задание в F.E.A.R., вернее, его не самое радужное окончание, когда Альма таки выбралась из заточения и готова была за считанные часы уничтожить меня, весь проект и город, а Феттел, мой кровный брат, который и завёл меня в «Саркофаг», который теперь втирал мне о семейном долге, просто взял и умер, подставив свой умный лоб под дуло моего пистолета.
   Пятеро культистов, в свою очередь, заметили меня, и мне ничего не оставалось, как, не сбавляя шага, на ходу прицелиться и выстрелить несколько раз подряд. Внезапно сзади на меня набросились, взяв шею в захват — зарычав и вцепившись противнику в руки, я наклонил корпус и шагнул назад, оказавшись чуть сбоку, затем собрался с силами, рванув его руки вниз, перебрасывая мужчину через себя. Когда культист оказался на земле, я выбросил вперёд руку и нажал на курок, простреливая ему голову, затем поднял оружие и поочередно пристрелил двоих бежавших на меня врагов. Бешено озираясь, я, поворачиваясь по кругу, сделал несколько шагов вперёд, правило номер один на открытом пространстве — никогда не останавливайся на месте. Всё затихло, во внутреннем дворе лежало пять трупов. Стоп. Пять? Пятеро стояли вдали, один напал на меня сзади. Куда подевался шестой?
   Рана в очередной раз отдала острой болью во всём теле, и я прислонился спиной к какому-то столбу, безвольно прикрыв глаза и стиснув зубы. Нужно двигаться дальше. Неизвестно, сколько ещё культистов бродит в окрестностях, и мне кажется, мы с ними не найдём общий язык. Как и с Феттелом, если он не появится в ближайшие две минуты и не объяснит, что за хреновые переговоры он здесь устроил.

0


Вы здесь » prostcross » фандомное; » shopping maul;


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC